А с промежутками в год труд спорный лишь бы скудную почву вдоль питать навозом жирным


Интуристы, разочарованные было тем, что тарелки с жареными цыплятами в развесистой клюкве подносят не белые медведи, а заурядные шельмоватые официанты с пристойно засаленными рукавами чёрных подобий смокингов, слегка приуныли. Надо безо всяких честолюбивых расчётов, без осторожного подстилания соломки писать всерьёз, иначе — зачем?

Домашняя для себя?

А с промежутками в год труд спорный лишь бы скудную почву вдоль питать навозом жирным

Лина же любила, вынашивая цель, которую, если бы захотел, он, наверное, мог бы разделить с ней, и тогда — все прочно? Но нужны ли эссенция без воды, изюм без булки, цемент без песка и гравия? И однажды в этой соблазнительной точке схода, в вершине фронтонного треугольника, его, выскочив из-за спины, неощутимо схватил за руку пушистый солнечный зайчик — схватил, подержал, отпустил, игриво попрыгал на отвесной фронтонной плоскости, потом бесстрашно-весело заплясал над мраморным обрывом карниза, а когда Соснин обернулся, зайчик, соскользнув с модульона, слепяще резанул по глазам — высунувшись из арочного окна последнего этажа дома, темневшего напротив собора, круглолицая девчонка забавлялась с зеркальцем; еле слышно прыснул далёкий смех, проказница растворилась в чёрном омуте комнаты.

А с промежутками в год труд спорный лишь бы скудную почву вдоль питать навозом жирным

Стараясь не упускать из вида всю картину, вдруг заметил меж двумя парами оцепеневших голов, в зеркале, толчею мужских и женских затылков, а в прорехах между их силуэтами — языки света на белой льняной скатерти, на реальном, данном нам в ощущение столе, за которым сидели гости, тоже длинном, параллельном картинному, сервированном уже для чаепития: Внутренне напряжённая, схема эта обретает объёмность: И опротивели нравоучительный тон, ходульная образность, стёртый язык; избегая легковесной занимательности, остаётся погружаться в велеречивую скуку, чуждую невежественному обывателю и способную усыпить эрудитов.

Путешествуя читая , мы ввязываемся в диалог с собственным прошлым, каждый раз переносясь в него заново: Главное, уже думал он, перепрыгнув через славное прошлое литературы, искать свою точку зрения — откуда выглянуть? Вечерами Соснина и Киру нередко можно было увидеть в бельэтаже Европейской гостиницы, в ресторане с изысканно вырисованными деревянными деталями лож-балконов в стиле модерн, с жёлтыми матерчатыми торшерами и многоцветным сияюще-подсвеченным витражом в торце зала, за оркестром балалаечников в алых атласных косоворотках.

Эка невидаль, скажут кто скажет? По сути, приступая к чтению спонтанно возникавшего, не следовавшего хрестоматийным правилам письма, мы, словно очутившись в незнакомом городе, интуитивно готовимся к захватывающему путешествию, которое вообще-то вольны начать с любой даже первой фразы, самонадеянно почувствовав, что готовы понять тайнопись, и если всё же заблудимся, то не будем звать истошно на помощь, постараемся своим умом сориентироваться….

Впрочем, по правде сказать, не только намерения планов громадьё , но и мотивы мук его были путаными.

И кстати — вспоминая сыр-бор с поисками жанра, — вовсе это не роман будет если будет ; пока, во всяком случае, не роман, а набросок к роману… Ура, набросок! Однако этика напарывается на литературу, не умеющую жить вне отбора: И вопреки своим принципам он, хронически одинокий, счастливо смешался с толпой.

Пугающая проблема выбора — вероятность добровольного прыжка в бездну, где якобы спрятан судьбоносный шанс на преображение, — мало-помалу подменялась раздумьями не о принятии решения — того или этого, но в любом случае способного покончить с неопределённостью, — а о том, напротив, как бы полнее и точнее выразить эту самую стимулирующую неопределённость, своё зыбкое состояние, сумятицу — свои умственные и душевные колебания.

Да-да, между тем всех нас, праздных, фланирующих по Невскому по солнечной стороне , или бегущих, опаздывая, вспотевших в транспортной давке и магазинных распрях, услужливо обмахивает веер альтернатив, нашептывая по инерции усыплённому ли восторгами, отупевшему рассудку, размягчённым и контуженным чувствам главное, может быть, впечатление: Где ты там теперь, Лина?

Когда со скрежетом начал раздвигаться железный занавес, запоем читали про автогонщиков, прошедших войну, про уставшего, раненного на войне лейтенанта и — само собою — про их подруг, чарующе угасавших под конец книги между прочим, он не трепетные страницы походя задевал, а тех, кто ими зачитывался ; долой хеппи-энд, несчастье в финале — свидетельство хорошего вкуса и — неотвратимости: Но четыре, пять, шесть… — это уже почти бесконечный, достойный потенции Дон Жуана ряд, а в прекрасном ряду механистичного количественного приращения убывает ощущение качества.

Но Соснин эти противоречивые задачи объединял, он ведь всегда ставил перед собой предельно сложные мягко говоря, спорные задачи, вступал в соревнование мысленное только с великими архитекторами, художниками, писателями , и если в конце концов ничегошеньки не решал и никого из великих не побеждал, ибо так и не касался пером ли, карандашом бумаги, то по крайней мере духовные максимы вкупе с грандиозными замыслами давали бездействию весомое оправдание.

А ты кто такой? Вероятно потому, что в тот самый день с дразняще-слепящим солнечным зайчиком и мучительным подъёмом на золотой купол принималась искать свой петляющий и пунктирный путь наша история….

Почему бы не обмануть пространство и время как таковые, перемучившись ностальгией, которая настигнет не где-нибудь и когда-нибудь там, в закордонном будущем, а здесь и сейчас? Впрочем, не без остроумного намёка на метафоричность выписанная житейская сценка и образ искусства как отражателя жизни сошлись вполне закономерно.

Впрочем, стоит ли снова вязнуть в рассуждениях?

В Дубултах, и подтвердит этот факт всеми уважаемый публицист-международник Y да-да, тот самый, что в кулуарах писательского пленума изнасиловал подававшую надежды поэтессу Z , он ещё, мертвецки пьяный, играл в тот день с автором на бильярде и, пытаясь прицельно вогнать шар в среднюю лузу, пропорол кием импортное травяное сукно безупречного, как английский газон, стола, что и зафиксировал по всем правилам составленный акт… Однако сие побочное событие и бумажку, документ!

О, уже после первой-второй фразы он мог бы, импровизируя, продолжать-развивать беседу, а вот начинать — не умел.

Вот писал, например, пейзажист из окна мастерской своей пасмурную, с баржами, Сену на фоне серого бурого Нотр-Дама или — переместившись в пространстве — слепящий бирюзой и бликами Неаполитанский залив. Ритуально почёсывая затылок — писать или не писать? Азарт вольного сочинительства — счастливая безответственность памяти, воображения, глаз, руки!

Однако, едва его растерянная физиономия, эскортируемая — слева и справа — гнусными оскаленными масками, заняла почётный центр композиции в зеркале, трусливый поршень всесильного разума зачем связываться? К слову сказать, ещё более века назад прославленный романист, утончённый стилист и прочая, прочая, мечтал: Увидеть Рим, Венецию — далее по списку — и всё?!

Надо обосновать как-то выбор ограничений, и никак не перейти к сути, не начать.

Упрямо лез и лез ввысь, ещё выше, ещё, духота сгущалась, но пока он ещё мог терпеть, карабкался. Интуристы, разочарованные было тем, что тарелки с жареными цыплятами в развесистой клюкве подносят не белые медведи, а заурядные шельмоватые официанты с пристойно засаленными рукавами чёрных подобий смокингов, слегка приуныли.

И вдруг — сверкания, собор: Другие возразят, что и четыре картинных предмета, и их, этих предметов — тоже картинные — отражения, подчиняясь замыслу и кисти художника, образуют единую композицию, значит, подстаканников восемь и спорить не о чем. И почему — молния в гаснувшем сознании — девчонка из дома напротив, казалось, тонувшего в тени собора, достала его отражённым лучом?

Отдышавшись, как на вечную свою собственность взглянул на Адмиралтейство с иглой, на Биржу и широченную Неву, на изящный, вытянувшийся выше облаков шпиль Петропавки. Здесь всё меня переживёт, всё, даже ветхие… Да что там сочинённые когда-то элегии повторять!

Где-то там, в далёких и чудных, пока всего лишь манящих странах при симптомах подобной ломки обращаются к психиатру, а у нас в запой уходят либо, как тонущие за соломинки, за авторучки хватаются, чтобы — писать, писать, изливая на бумагу комплексы, сомнения, мечты.

Кто-то из великих романистов, кажется, Томас Манн, сравнивал словесное творчество с особым видом затейливого и терпеливого ткачества, а восприятие произведения того же романа — с всматриванием в пёстрый и фактурный, сотканный из множества цветных узелков ковёр, провоцирующий фантазию блуждать по лабиринту узоров и сталкиваться с неожиданно возникающими образами.

Остальные, которые не рупоры, жили-были, любили, писали, пили, но шли не в ногу, не улавливали ритм — второй сорт, явно помельче. Принять ли всерьёз отражения ненастоящих подстаканников в ненастоящих зеркальцах или посчитать фикцией?

Увидеть Рим, Венецию — далее по списку — и всё?! Интуристы, разочарованные было тем, что тарелки с жареными цыплятами в развесистой клюкве подносят не белые медведи, а заурядные шельмоватые официанты с пристойно засаленными рукавами чёрных подобий смокингов, слегка приуныли.

И, возможно, целительное, как иммунная прививка, опережение сочинительством всего того, болезненного, что случится если случится!



Фильм приёмы во время секса
Порно секс эротические фильмы
Современное порно секс за 50 лет
Дарья пынзарь и сергей пынзарь занимаются сексом видео
Кавказ в сексе
Читать далее...

<